Библейский сюжет

После смерти жены он спасался стихами. За два с половиной месяца — 200 стихотворений. По три в день... А после он окажется в Первой Градской больнице. "Нервное истощение, вызванное многолетней бессонницей, плюс синдром одиночества" — объясняли врачи. За оставшиеся ему девять лет жизни он больше не напишет ничего. Бросит семинар по поэзии, который вёл, вообще мало где будет появляться. "Я написал двести стихотворений и сошел с ума" — сказал он своему давнему другу Давиду Самойлову. "Говорят, что это болезнь совести после пастернаковской истории, — вспоминал Давид Самуилович. — Другие — смерть Тани. На самом деле причин было много. Он не сошел с ума. Он не был лишенным ума. Ум остался. Была тяжелая душевная болезнь. Вот и гадай теперь, где помещается душа". Тогда еще не знали его последних стихов — о последнем, высшем милосердии, которое избавит его от боли... Стесняясь и путаясь:// может быть, нет, // а может быть, есть, — // они говорили о Боге, // подразумевая то совесть, то честь, // они говорили о Боге...

После смерти жены он спасался стихами. За два с половиной месяца — 200 стихотворений. По три в день... А после он окажется в Первой Градской больнице. "Нервное истощение, вызванное многолетней бессонницей, плюс синдром одиночества" — объясняли врачи. За оставшиеся ему девять лет жизни он больше не напишет ничего. Бросит семинар по поэзии, который вёл, вообще мало где будет появляться. "Я написал двести стихотворений и сошел с ума" — сказал он своему давнему другу Давиду Самойлову. "Говорят, что это болезнь совести после пастернаковской истории, — вспоминал Давид Самуилович. — Другие — смерть Тани. На самом деле причин было много. Он не сошел с ума. Он не был лишенным ума. Ум остался. Была тяжелая душевная болезнь. Вот и гадай теперь, где помещается душа". Тогда еще не знали его последних стихов — о последнем, высшем милосердии, которое избавит его от боли... Стесняясь и путаясь:// может быть, нет, // а может быть, есть, — // они говорили о Боге, // подразумевая то совесть, то честь, // они говорили о Боге...

Когда молодым афонским послушником брат Симеон, будущий старец Силуан, унывал и дошел до последнего отчаяния во внутренней своей борьбе, ему явился живой Господь Иисус Христос. "С тех пор душа моя влечётся к Нему, и ничто меня более не веселит на земле. Но единое моё веселие — Бог. Он — моя радость; Он — моя сила; Он — моя премудрость; Он — моё богатство... Господь научил меня любить врагов. Без благодати Божией не можем мы любить врагов, но Дух Святой научит любви, и тогда будет жалко даже и бесов, что они отпали от добра, потеряли смирение и любовь к Богу". "Писания старца Силуана".

"Конечно, я не хвастливый, кровожадный Голиаф, — сказал Давид, вытаскивая пращу. — Но, может быть, и слабый Давид вам будет полезен..." Первая же реплика в знаменитом романе принадлежит спутнику главных героев — нелепому, добродушному чудаку с мягким благозвучным голосом, учителю псалмопения с говорящим именем Давид. На каждый счастливый или грустный случай у него всегда наготове псалом, и выходит, что это уже и не случай вовсе, а Божий Промысел.

"Конечно, я не хвастливый, кровожадный Голиаф, — сказал Давид, вытаскивая пращу. — Но, может быть, и слабый Давид вам будет полезен..." Первая же реплика в знаменитом романе принадлежит спутнику главных героев — нелепому, добродушному чудаку с мягким благозвучным голосом, учителю псалмопения с говорящим именем Давид. На каждый счастливый или грустный случай у него всегда наготове псалом, и выходит, что это уже и не случай вовсе, а Божий Промысел.