Библейский сюжет

"Вот и опять между сосен открылась картина: / Путь к небесам, что стенами из камня зажат, / Здесь на рассвет золотые взирают вершины, / И ледники, как замерзшее небо, лежат... Здесь нам с тобой, победив городские химеры, / Ясный покой приходил и в словах, и в слезах, / Если ж уйдем, то уйдем обязательно с верой, / С верой, что вслед нам помолится старый Монах". Песня, которую Юрий Визбор назвал "Цейской", была написана в начале марта 1984-го на горнолыжном курорте Цей, в Осетии. Он вернулся в горы после долгого перерыва — был инфаркт, и врачи не пускали. Но сейчас здоровье поправилось, и компания подобралась — что надо! Даже космонавт с ними был. Снова снег, "лыжи у печки стоят, гаснет закат за горой...". Так и родилась "Цейская", которая оказалась у него последней. Вернувшись в Москву, Юрий Иосифович почувствовал сильнейшие боли. Лицо было желтым. Постоянно держалась температура. Отметив пятидесятилетие, он лег в онкоцентр. И узнал свой приговор.

После смерти жены он спасался стихами. За два с половиной месяца — 200 стихотворений. По три в день... А после он окажется в Первой Градской больнице. "Нервное истощение, вызванное многолетней бессонницей, плюс синдром одиночества" — объясняли врачи. За оставшиеся ему девять лет жизни он больше не напишет ничего. Бросит семинар по поэзии, который вёл, вообще мало где будет появляться. "Я написал двести стихотворений и сошел с ума" — сказал он своему давнему другу Давиду Самойлову. "Говорят, что это болезнь совести после пастернаковской истории, — вспоминал Давид Самуилович. — Другие — смерть Тани. На самом деле причин было много. Он не сошел с ума. Он не был лишенным ума. Ум остался. Была тяжелая душевная болезнь. Вот и гадай теперь, где помещается душа". Тогда еще не знали его последних стихов — о последнем, высшем милосердии, которое избавит его от боли... Стесняясь и путаясь:// может быть, нет, // а может быть, есть, — // они говорили о Боге, // подразумевая то совесть, то честь, // они говорили о Боге...

После смерти жены он спасался стихами. За два с половиной месяца — 200 стихотворений. По три в день... А после он окажется в Первой Градской больнице. "Нервное истощение, вызванное многолетней бессонницей, плюс синдром одиночества" — объясняли врачи. За оставшиеся ему девять лет жизни он больше не напишет ничего. Бросит семинар по поэзии, который вёл, вообще мало где будет появляться. "Я написал двести стихотворений и сошел с ума" — сказал он своему давнему другу Давиду Самойлову. "Говорят, что это болезнь совести после пастернаковской истории, — вспоминал Давид Самуилович. — Другие — смерть Тани. На самом деле причин было много. Он не сошел с ума. Он не был лишенным ума. Ум остался. Была тяжелая душевная болезнь. Вот и гадай теперь, где помещается душа". Тогда еще не знали его последних стихов — о последнем, высшем милосердии, которое избавит его от боли... Стесняясь и путаясь:// может быть, нет, // а может быть, есть, — // они говорили о Боге, // подразумевая то совесть, то честь, // они говорили о Боге...

Когда молодым афонским послушником брат Симеон, будущий старец Силуан, унывал и дошел до последнего отчаяния во внутренней своей борьбе, ему явился живой Господь Иисус Христос. "С тех пор душа моя влечётся к Нему, и ничто меня более не веселит на земле. Но единое моё веселие — Бог. Он — моя радость; Он — моя сила; Он — моя премудрость; Он — моё богатство... Господь научил меня любить врагов. Без благодати Божией не можем мы любить врагов, но Дух Святой научит любви, и тогда будет жалко даже и бесов, что они отпали от добра, потеряли смирение и любовь к Богу". "Писания старца Силуана".